Пугачёв, Емельян Иванович
Емельян был младшим сыном в семье донского казака Ивана Михайловича Пугачёва и его супруги Анны Михайловны. Пугачёвы жили в Зимовейской издавна, свою фамилию унаследовав от прозвища деда Емельяна — Михаила Пугача. Старший сын Дементий отделился от семьи рано, с началом своей службы. Старшие сёстры Ульяна и Федосья также покинули дом после своего замужества. Как указывал на допросе сам Пугачёв, семья его принадлежала к православной вере, в отличие от большинства донских и яицких казаков, придерживающихся в те времена старообрядчества. До поры Емельян помогал семье по хозяйству, «боронил за отцом землю», а в 17 лет был записан на казацкую службу вместо своего отца, ушедшего в отставку. Через год после начала казачьей службы Емельян женился на Софье Дмитриевне Недюжевой, казачке станицы Есауловской[3][1].
Пугачёва, Софья Дмитриевна
Пугачёв, заметивший жену и детей, приказал подобрать их и поселить неподалёку от его палатки. Своим соратникам он объявил, что это семья его друга, донского казака Емельяна Пугачёва, помогавшего ему в годы скитаний и засечённого кнутом «за верность своему государю». Впрочем, несмотря на проявленную заботу, Пугачёв избегал каких-либо разговоров с Софьей. В палатке с самозванцем жили постоянно несколько женщин. Как показывал сам Пугачёв после ареста: «не жёны, а только одевали и готовили для меня есть, и делали всякие прислуги». Софья Дмитриевна, имевшая возможность наблюдать за повседневным бытом супруга со стороны, показывала на допросе:
Одна из них, не зная, кем Софья в действительности приходится Пугачёву, «с весёлым лицом, что она сие за честь себе ставила», делилась с Софьей Дмитриевной и скрытыми от неё подробностями интимной жизни «батюшки-государя». По словам Софьи Дмитриевны, ей «было ето досадно слышать». Впервые Пугачёв заговорил с Софьей лишь месяц спустя, когда армия восставших готовилась к штурму Саратова. На вопрос Пугачёва, что она думает о нём, Софья Дмитриевна ответила: «Да что думать-то! Не отопрёшься, я — твоя жена, а ето твои дети». Пугачёв приказал ей об этом ни с кем не говорить, пообещав не забыть о ней, если бог позволит ему достигнуть Петербурга, а при нарушении запрета — срубить голову саблей. В реальности угрозы Софья не сомневалась: «де он стал такой собака, хоть чуть на кого осердится, то уж и ступай в петлю». Впрочем, после разговора, Пугачёв стал чаще звать в свою палатку детей, «часто сматривал и на них любовался».