Иоанн Кронштадтский
По словам отца Иоанна, учась в духовной академии, он увидел себя во сне в священнических одеждах, служащим в соборе города Кронштадта. Через несколько дней он получил предложение взять в жёны дочь настоятеля того самого собора и согласился. Детей у отца Иоанна не было; согласно его «Краткому житию» в официальном издании Московского патриархата, супруги «приняли на себя подвиг девства»[16]. Его супруга — Елизавета (1829—1909) — дочь протоиерея кронштадтского Андреевского собора Константина Несвицкого. Первое официально составленное (по благословению священноначалия Русской зарубежной церкви) «Житие» (1964) говорило, что «брак о. Иоанна <…> был только фиктивный, нужный ему для прикрытия его самоотверженных пастырских подвигов»[17].
Смотр невест
А Марфа Собакина, хотя Иван Грозный и успел на ней жениться, после свадьбы прожила не больше месяца и скоропостижно скончалась, оставив всех в полной уверенности, что её отравили. Эта история нашла свое отражение в сюжете оперы Н. А. Римского-Корсакова «Царская невеста». После её смерти царь сочетался браком с Анной Колтовской, которая на том же смотре в его глазах заняла «второе место».Обычай был возрожден в России по совету греков-византийцев из окружения великой княгини Софии Палеолог, как точнее утверждают — великокняжеского печатника грека Юрия Траханиота, когда стало очевидно, что сыну Ивана III Московского и Софии Василию невесту-ровню среди князей не подыскать. "«Энциклопедия обрядов и обычаев»" указывает, что русские цари выбирали невесту из подданных, ибо не могли жениться на дочерях иноземных властителей из-за европейских представлений о России как дикой пустыне, заселённой варварами (Московское Царство сильно уступало в репутации Киевской Руси), а главное — из-за различий в вере.
Встречается версия, что подобного обычая в Византии не существовало, а несколько рассказов о них — выдумка хронистов IX в., которым полюбился живописный сюжет (исследователи Рюден и Афиногенов). Введение обычая при русском дворе со ссылкой на традицию Византии, правопреемником которой себя считала Москва, тем не менее, свидетельствует об укоренившейся вере в существование подобной традиции в Константинополе.