Лопатин, Лев Михайлович
Жизнь Лопатина была типичной жизнью философа: небогатая внешними событиями, она была наполнена преимущественно внутренней умственной работой. Философ никогда не женился и всю жизнь провёл холостяком. Жил он всегда в одном и том же доме — в родительском особняке в Гагаринском переулке, из которого никогда не переезжал и в котором умер[8]. В самом доме он занимал комнату на верхнем этаже — так называемую «детскую», потолок в которой был столь низким, что В. С. Соловьёв, входя, должен был нагибаться, чтобы не удариться головой о притолоку. Рассказывали, что когда Лопатины поселились в этом доме, Лев Михайлович, осмотрев комнату, сказал: «Ну, до весны как-нибудь дотяну», — да так и остался в ней на всю жизнь[7]. Умерли отец и мать философа, сестра продала дом, но Лев Михайлович всё-таки выхлопотал у новых хозяев свою комнату, не зная, куда и как из неё можно переселиться[11]. Образ жизни философа на протяжении многих лет также оставался неизменным: работал он по ночам, днём спал, а вставал во второй половине дня, из-за чего постоянно опаздывал на разные заседания. Опаздывал он также на лекции, которые читал, и уроки, которые вёл, и эта привычка была предметом добродушных шуток его сослуживцев. По вечерам Лев Михайлович ездил на частные собрания, так называемые журфиксы, или просто в гости, где просиживал за беседой и чашкой чая до глубокой ночи. Здесь он нередко рассказывал свои страшные рассказы, на которые был большой мастер. Летом он обычно уезжал за границу или на Кавказ, чаще всего в Ессентуки, либо гостил на даче у кого-либо из своих друзей[37]. В своей деятельности в Психологическим Обществе и журнале «Вопросы философии и психологии» Лев Михайлович также любил привычную неизменность. Он председательствовал на заседаниях, выступал в прениях, просматривал поступившие в журнал рукописи, давал на них свои меткие отзывы[37]. Всю техническую редакторскую работу осуществляла его помощница, вдова историка М. С. Корелина, секретарь журнала Н. П. Корелина. Как руководитель, Лопатин был весьма консервативен: он не любил новшеств и старался избегать всего, что требовало от него больших затрат энергии. Когда в Москву задумал приехать известный французский философ А. Бергсон, Лопатин воспротивился его приезду, так как не желал брать на себя связанные с его приёмом хлопоты[9]. За это на него очень досадовали коллеги и знакомые. Лопатин негативно относился к новейшим течениям в философии и не хотел изучать труды новых европейских авторов, будучи убеждён, что старые всё равно лучше[11]. «Старинный — значит, хороший труд», — любил говорить Лев Михайлович[7]. В особенности не любил он распространившиеся в начале XX века школы неокантианцев — Г. Когена, Г. Риккерта и П. Г. Наторпа, учения которых казались ему тёмными и непонятными. Когда группа молодых неокантианцев решила издавать в России философский журнал «Логос», Лопатин отказал им в какой-либо поддержке, и журнал начал выходить без его участия[38]. В то же время Лопатин очень чутко реагировал на те новые направления в философии, которые были созвучны его собственным идеям. Он, в частности, одним из первых высоко оценил прагматизм В. Джеймса[7], защищавшего дорогие ему идеи существования Бога и свободы воли[39].
Лопатин, Михаил Николаевич
Лопатин поддерживал дружеские связи со многими выдающимися людьми своего времени. Дом Лопатина на углу Хрущёвского и Гагаринского переулков был известен своими «средами» — частными собраниями, на которые собирались судебные деятели, представители научной, театральной и литературной общественности. Здесь бывали такие люди, как И. С. Аксаков, С. М. Соловьёв, Д. Ф. Самарин, Ф. И. Тютчев, А. Ф. Писемский, С. А. Юрьев, Л. И. Поливанов, Н. П. Гиляров-Платонов, Л. Н. Толстой, А. А. Фет, А. И. Кошелёв, В. И. Герье, а впоследствии также В. О. Ключевский, М. С. Корелин, Ф. Е. Корш, В. С. Соловьёв, Н. Я. Грот, братья Е. Н. и С. Н. Трубецкие и многие другие. На этих вечерах обсуждались научные, философские и общественно-политические вопросы, зачитывались литературные произведения и даже делались театральные постановки. Дом Лопатиных был одним из самых популярных в дореволюционной Москве.