Rakhmon was not a billboard: He was a fact that meant that in her hand was the smooth, round bread, a fact that was the reason why I was sitting there, why I had boarded a plane and landed in Dushanbe, where I could play in the alley with her daughters without fear of being shot.
Рахмон не был рекламным щитом. Он был фактом, означавшим гладкий круглый хлеб, фактом, объяснявшим моё присутствие и приземление моего самолета в Душанбе, где я могла играть на аллее с её дочками, не опасаясь быть застреленной.