Back then I was Sarmad—just Sarmad, the 18-year-old whose torture was seen as a basis on which to build a country, and whose death under torture would be perceived as is a path to enter heaven.
Тогда я был Сармад — просто Сармад, 18-летний, чьи пытки рассматривались как базис, на котором можно построить страну, и чья смерть под пытками обратилась бы в дорогу на небеса.