I realised the ugliness of the fear I caused my mother to feel each time I went to a protest—which she could always tell from the “casual” clothes I had on, or from my happiness when I returned home, or even as a result of my inability or reluctance to lie to her—and essentially faced my death.
Я поняла уродство страха, который я заставляла испытывать свою маму каждый раз, когда уходила на демонстрацию — она всегда могла понять это по «обычной» одежде на мне, или моему счастью, когда я возвращалась домой, или даже благодаря моей неспособности или нежеланию лгать ей — и, в конце концов, я столкнулась со своей смертью.