She felt “denial that I'd never seen her again, anger that I hadn't done more to help her, or that the media — members of my profession — only cared now that she was gone.”
Она отказывается верить, что не увидит её снова, злится, что не оказала ей большей помощи, а журналисты, её коллеги, проявили интерес к Омар только после её смерти.