He could write love poetry like Pushkin and symphonies like Tchaikovsky, he could dance and fight and feel as deeply as any Russian could.
Теперь он мог писать стихи о любви так же, как Пушкин, а симфонии – как Чайковский, он мог танцевать, сражаться и чувствовать с такой же силой, как и всякий русский.