As if our nationality—that confusing personal abstraction that defines us as part of a broader idea of the place we consider ours—were also broken and lost, like so many other things that could define us.
Как будто национальность — эта абстрактная и смутная идея, благодаря которой мы относим себя к более общему представлению о месте, которое считаем своим — тоже разрушена и потеряна, как и многие другие вещи, которые бы могли определить нашу личность.