I didn’t cry as much as I wanted: my conscience was saturated with the revolution, it was my cross, the one I— like thousands of Syrians—had to bear, so who am I to complain?
Я плакала не так много, как хотела: моя совесть была пропитана революцией, она была моим крестом, который я — как тысячи сирийцев — должна нести, так что кто я, чтобы жаловаться?