Joy was an act of heroism, a blunt challenge in the face of death, while here joy turns into loads of guilt and the unreal rumination of stories that used to matter with the same friends with whom we shared life on the edge of death.
Там радость была проявлением героизма; вызовом, брошенным смерти. Здесь радость переходит в чувство огромной вины. Ты бесконечно прокручиваешь в голове истории с друзьями, с которыми ты делил жизнь на грани смерти; истории, которые тогда имели такое значение.