
Cite: Stolyarov Y. N. Arkady Vasilyevich Sokolov as a documentologist // Scientific and technical libraries. 2024. No. 2, pp. 15–26. https://doi.org/10.33186/1027-3689-2024-2-15-26

    
    
    Наш выдающийся современник Аркадий Васильевич Соколов специализировался в различных областях документологической сферы – библиотековедении, библиографоведении, информатике, ноокоммуникологии и др. Мне бы не хотелось тратить время на то, чтобы составить в честь А. В. Соколова шаблонный юбилейный панегирик, Аркадий Васильевич заслуживает большего – детального осмысления его вклада во многие наши дисциплины. Это тем более важно, что при всём обилии пересказов его идей и трудов, многочисленном цитировании при жизни в серьёзных статьях со скрупулёзным анализом концепций и идей он был обделён. В данном случае из всего богатого творческого наследия предметом рассмотрения избраны его взгляды на близкую мне область документологии.
    Среди обширного круга проблем, которыми занимался Аркадий Васильевич Соколов, была и документология. К ней он пришёл естественным образом – из информатики, с которой начиналась его творческая деятельность. Его первая публикация, относящаяся к 1962 г., называется «Кибернетика стучится в двери библиотек» [1]. Ровно 60 лет тому назад он уже дал своё представление о том, какой станет книга будущего [2]. Профессионально работая в области информационного поиска (его кандидатская диссертация называется «Экспериментальные исследования потерь информации и информационного шума в информационно-поисковых системах» (1967), докторская – «Автоматизация библиографического поиска в СССР. История, современное состояние, перспективы развития» (1978), он задумался над вопросом о сущности информации [3] и в конце концов вышел на монографию «Философия информации» (2010) [4]. Тогда же опубликовано его пособие «Науки об информации и библиотекарь» [5]. Это был период бурного развития новых представлений о предмете библиотековедения, о соотношении библиотековедения с информатикой. 
В стремлении приобщиться к самой модной на тот момент науке библиотековеды усиленно уверяли – больше всего самих себя, – что библиотековедение есть информационная наука. Мнение А. В. Соколова как самого крупного в нашей среде специалиста, знающего вопрос изнутри, приобретало в связи с этим особенно важное значение. 
    Проследим ход его рассуждений по докладу на 11-м заседании семинара «Методологические проблемы наук об информации» (Санкт-Петербург, СПбГУКИ, 15 марта 2013 г. «О взаимосвязях информатики и библиотековедения» (2013)) [6]. Он констатировал, что в Федеральном законе «О библиотечном деле» (1994) библиотека трактуется как «информационное, культурное, образовательное учреждение»*. Отсюда можно сделать вывод, что культурные и образовательные функции библиотек суть «неинформационные». Но, как справедливо замечает А. В. Соколов, этот вывод неверен, поскольку культурная и образовательная деятельность представляют собой не что иное, как передачу социальной информации, то есть тоже является информационной деятельностью. Да и вообще все когда-либо существовавшие в истории человечества общества, включая библиотеки Шумера, Древнего Египта и Древней Греции, всегда были «информационными», поскольку люди всегда обменивались сведениями, отражающими факты материального или духовного мира.
    Казалось бы, если информационная функция испокон веков была и до сих пор остаётся необходимым свойством всякой библиотеки, то вывод напрашивается сам собой: от трактовки библиотеки как информационного учреждения следует отказаться, поскольку такая трактовка делает невозможным выявление действительно специфических для библиотеки функций. Но вместо этого логичного вывода Аркадий Васильевич начинает усиленно убеждать в правильности позиции, которую только что объявил ошибочной. Впрочем, это не мешает ему тут же задать составителям официальных документов – «Концепции развития библиотечного дела в Российской федерации до 2015 года» и «Манифеста об информатизации публичных библиотек» – резонного вопроса: зачем информатизировать библиотечные учреждения, если они и без того являются информационными центрами? 
    
Дальше – больше: само понятие информации, как оказывается, не более чем метафора, выражающая смысл в форме коммуникабельных знаков. Со ссылкой на Р. С. Гиляревского («слово “информация” стало настолько модным, что многие явления и процессы в природе, обществе и мышлении при самой отдалённой схожести с информацией называются её именем. А это, в свою очередь, порождает много заблуждений технократического толка» [7. С. 19]) А. В. Соколов снова вместо того, чтобы предостеречь от злоупотребления этим словом и производными от него, делает нечто прямо противоположное: «Библиотечные теоретики в 80-е годы овладели информационным подходом (роль лидера сыграл В. В. Скворцов). Все библиотеки обрели статус информационного центра, выполняющего информационную функцию и удовлетворяющего информационные потребности своих пользователей. Библиотековедение заполонили метафоры, заимствованные из терминологии научной информатики. Каталоги и картотеки стали информационно-поисковыми системами, библиотечно-библиографические классификации и списки предметных рубрик – информационно-поисковыми языками, книги – источниками информации, читатели – потребителями информации, библиографические описания – библиографической информацией и т. д. Библиотековедение предстало в новом облике, открылись новые методологическое горизонты, неизвестные ранее закономерности и межнаучные взаимосвязи» [6. C. 172]. Только-только убедив читателя, что «во всякой информатизации присутствуют элементы маскарадности, потому что всякая метафора есть маскарадная маска», он тут же объявляет «непростительным заблуждением думать, что информатизация библиотечного дела – это всего лишь маскарад с переодеванием» [Там же. C. 172].
    Однако убеждённость в иллюзорности феномена информации 
вынудила А. В. Соколова изобрести «информационные очки», 
надев которые люди видят окружающее в информационном свете [8]. 
Возражение, что всякая иллюзия далека от объективной реальности 
[9. С. 132–133], Аркадий Васильевич предпочёл оставить без ответа и продолжал отстаивать свою позицию с прежними аргументами.
    Такая же непоследовательность проявляется и в рассуждениях о сущности документа, чем ему поневоле пришлось заняться, едва только он попытался изложить своё представление о сущности информации. Правильно заметив, что информация, в сущности, бесплотна, невесома, невидима, он столь же правильно подчеркнул, что она проявляется в знаковой форме: семантическая информация – метафорический способ выражения духовных смыслов (знаний, умений, эмоций, волевых стимулов, фантазий) человекочитаемыми коммуникабельными знаками. Тут следовало бы подчеркнуть: как только сущность начинает материализовываться, проявляться, она тут же превращается в документ. Вместо этого А. В. Соколов ввёл понятие амбивалентности информации, у которого, по убеждению автора, есть большие плюсы, но есть и минусы. Поэтому важно рассмотреть то содержание, которое скрыто под информационной маской. Объясняя, зачем понадобилось информатизировать библиотечные учреждения, если они изначально являются информационными центрами, А. В. Соколов усматривает здесь столкновение двух информационных метафор: библиотечной (всякая библиотека – информационно-коммуникационный центр) и технократической (компьютер – источник информации). Вместо объяснения того, как эти метафоры оправдывают правомерность привязки библиотек к идее информатизации, он переходит к рассмотрению аналогичной «антиномии» вокруг информационного общества.
    Такая непоследовательность, однако, была некритически воспринята Т. Ф. Берестовой («Мы уверены в том, что в предложенном определении “схвачена” сущность феномена “информация”» [10. С. 23]), которая, взяв за основу представление об амбивалентной сущности информации, построила некорректное «информационное ресурсоведение», а оно, в свою очередь, послужило Г. Л. Левину основанием для отказа от термина и понятия «документ» в пользу «информационного ресурса» и его закрепления в основополагающем терминологическом ГОСТ Р 7.0.76-2022 Библиографирование. Библиографические ресурсы.. Термины и определения [11]. Базовый термин «библиографический ресурс» определён как «информационный ресурс, основу которого составляет библиографическая информация». При этом основными типами библиографических ресурсов названы классические библиографические документы (а не ресурсы): библиографический каталог, библиографический указатель, библиографический список, библиографический обзор, библиографическая картотека, библиографическая база данных.
    Изначальная нестрогость в дефиниции информации повлекла за собой такую же нестрогость в понимании сущности документа. 
Она проявилась в следующих моментах. Первый момент. С одной стороны, А. В. Соколов признавал выработанные в документологии определения документа как знаково зафиксированной информации 
[12. C. 130], постоянно подчёркивал, например: «…отсюда безупречные в контексте информационного подхода выводы о том, что документ – это информация, зафиксированная на материальном носителе и что главная функция документа – информационная» [Там же. C. 132], «…мы имеем информационно-семантическую документологию, в рамках которой цитированные определения оправданы и обоснованы» [Там же. С. 133]. С удовольствием принимаю эти слова. С другой стороны, Аркадий Васильевич странным образом упускал из виду, что признаваемые им дефиниции, совпадая в сущности с даваемым им самим определением информации («семантическая информация – способ выражения духовных смыслов посредством человекочитаемых коммуникабельных знаков» [Там же. С. 131], отрицают его представление о сущности информации. 
    Второй момент заключается в том, что, по его утверждению, понятие «”документ” лучше соответствует требованиям машинных информационных технологий, чем архаичная “книжность”» [Там же. С. 133]. На этом основании сделан вывод, что «информационная интерпретация документа – технологична, а коммуникативная сущность книги – филологична» [Там же]. Если различие между документом и книгой состоит в качественно разных сущностных функциях, то перед нами два качественно разных объекта. Между тем документология рассматривает книгу всего лишь как частный случай документа и исходит из того, что сущностная функция и документа, и книги одна и та же – информационная. Не согласные с этим утверждением должны искать аргументы на линии обоснования той или иной функции, но не на линии противопоставления целого и части. 
    Впрочем, и в этом отношении у А. В. Соколова наблюдаются отступления от собственных утверждений. Едва заявив, что водораздел между документом и книгой проходит по исполняемой сущностной функции (у документа она информационная, а у книги коммуникативная), он вскоре заключает: «Общим функциональным свойством всех книг и всех документов является свойство коммуникабельности. Это определяющее сущностное качество всех коммуникационных сообщений, которое концентрируется в свойствах мемориальности и информативности» [12. С. 134]. После этого он вновь возвращается к дефиниции документа, который теперь оказывается, как и книга, коммуникационным сообщением, выраженным (тоже, как и книга) знаками 
[12. С. 136]. Расширение «знаками» (в определении книги имеются в виду только человекочитаемые знаки) принципиальной роли не играет: с иными видами знаков иметь дело бессмысленно.
    Обратимся, однако, к тому, что в документологических воззрениях А. В. Соколова безусловно положительно. Это его стремление осмыслить феномен документа с широких философских позиций. Высоко оценив культурологическое значение документа, А. В. Соколов вышел на понятие документосферы как инфраструктуры культуры [Там же]. Почему он фактически вывел документосферу из основного поля культуры на вспомогательный уровень (инфраструктура (лат. infra – «ниже, под» + лат. Structura – «строение», «расположение»), согласно общему её определению, – комплекс взаимосвязанных обслуживающих структур или объектов, составляющих и обеспечивающих основу функционирования системы), – вопрос отдельный. Тем более что и в нём, как оказывается, у А. В. Соколова присутствует и более корректное отношение, к тому же выделенное курсивом, что подчёркивает его принципиальную важность: «Учитывая метатеоретическое определение документа, будем понимать под документосферой ту область культурного пространства социума, где создаются, передаются, хранятся и используются документы» [Там же]. Важнее отметить, что в науку – и в первую очередь в документологию – А. В. Соколов ввёл новое и чрезвычайно важное понятие, существенно расширяющее её границы. 
Мало того, проявились и собственные теоретические обобщения: документосфера разделена на четыре функциональных сектора: познавательный, информационный, социальной памяти и управленческий 
[Там же. С. 138]. Общая сфера документов тоже диверсифицирована: в ней выявлена сфера архивно-управленческая, книжная (библиосфера), музейная и информационная [Там же. С. 139–141].
    Дальнейший ход мысли ведёт А. В. Соколова от понятия документосферы к понятию ноосферы, от необходимости «реанимировать проект библиософии» [Там же. С. 146] и расширить библиософию до понятия документософии. Сам он занялся углублённой разработкой идеи Библиологоса [13], а задачей ввести понятие документософии, определить 

её основные направления и положения он предложил (в процессе личного общения) озаботиться мне. Я посчитал её действительно важной и начал намечать первые контуры её разработки [14]. 
    Наши расхождения с мэтром по отдельным вопросам документологии – дело для науки естественное и даже неизбежное. В целом вклад А. В. Соколова в документологию велик и неоспорим. Аркадия Васильевича Соколова по праву можно считать выдающимся документологом нашего времени. 
