
Cite: Pleshkevich E. A. In memory of Mikhail Nikolaevich Glazkov // Scientific and technical libraries. 2025. No. 8, pp. 143–154. https://doi.org/10.33186/1027-3689-2025-8-143-154

    

    После продолжительной болезни ушёл из жизни известный отечественный библиотековед и историк библиотечного дела, доктор педагогических наук Михаил Николаевич Глазков (19.09.1966 – 10.06.2025). 
    В 2009 г. я начал обучение в докторантуре Московского государственного университета культуры и искусств (ныне МГИК). На этот период пришлось моё знакомство с Михаилом Николаевичем. Он уже сформировался как самостоятельный и авторитетный учёный, поэтому мне сложно рассказать о его раннем жизненном и научном пути. Полагаю, что лучше меня это сделают другие коллеги, знавшие его со студенческих и аспирантских времён. В данной статье мне хотелось бы коснуться лишь отдельных аспектов его научного творчества, а именно его вклада в преодоление теоретико-методологического кризиса конца 1990-х – начала 2000-х гг. и в формирование основ истории постсоветского библиотечного строительства. 
    Первые публикации Михаил Николаевич сделал ещё в далёком 1990 г. По данным eLIBRARY.RU, к настоящему времени он автор 244 научных работ, включая кандидатскую и докторскую диссертации, статей в «Библиотечной энциклопедии», более десяти книг и монографий, а также множества научных публикаций. Он известен не только в России, но и за рубежом благодаря публикациям в зарубежных изданиях. Согласно другим данным, к 2016 г. он опубликовал около 390 научных, научно-популярных, учебно-методических и историко-публицистических работ [1. C. 125]. По окончании аспирантуры Глазков поступил на работу в МГИК, пройдя путь от старшего преподавателя до профессора. Тематика его исследований достаточно обширна, однако ключевой является история библиотечного дела и библиотечной политики. Основное внимание он уделял советскому периоду библиотечной истории. Одна из первых научных публикаций, посвящённая библиотекам в период НЭПа [2], была подготовлена в 1992 г. на основе архивных документов, что свидетельствует о его формировании в первую очередь как историка библиотечного дела. 
    Ключевой особенностью советского библиотечного строительства было развитие библиотек как идеологических культурно-просветительских учреждений, являющихся опорными базами партийных организаций по коммунистическому воспитанию. За основу был взят принцип коммунистической партийности, определивший все остальные принципы библиотечной педагогики, такие как системность, последовательность и научность. В 1960–1980-х гг. известный советский библиотековед, доктор педагогических наук, профессор МГИК К. И. Абрамов разработал соответствующую марксистко-ленинскую идейно-политическую концепцию истории советского библиотечного дела. Совместно с другим известным советским библиотековедом, В. Е. Васильченко, он подготовил учебник по истории библиотечного дела, выдержавший несколько изданий. За второе издание ему в 1974 г. была присуждена учёная степень доктора педагогических наук [3]. В течение сорока пяти лет, по мнению учёных, Абрамов оставался единственным автором систематического вузовского учебника по истории библиотечного дела и ещё при жизни был провозглашён классиком истории библиотечного дела [4, 5]. Научно-исторические взгляды К. И. Абрамова нами достаточно подробно изучены [6–8], поэтому в данной статье я ограничусь указанием тех, которые привели к кризису в истории библиотечного дела и повлияли на научную деятельность Михаила Николаевича. 
Основной движущей силой в развитии библиотечного дела Абрамов рассматривал коммунистическую партию. «Успехи советского библиотечного дела, подчёркивал он, достигнуты благодаря созидательной роли Коммунистической партии, с начала основания социалистического государства проложившей магистральный путь социального и культурного прогресса в стране» [9. С. 148]. Отстаивая свою концепцию, Абрамов сражался за партийность истории библиотечного дела, яростно критикуя других учёных, в частности ленинградского историка 
А. А. Громову, за положительную оценку достижений дореволюционной библиотечной науки [10]. Убеждённость в правоте ленинских принципов библиотечного строительства учёный сохранял вплоть до 1990 г. 
В одном из интервью он говорит: «Указания Владимира Ильича в плане стратегии и тактики библиотечного дела сохраняют непреходящее значение на всех этапах библиотечного строительства» [11. С. 3]. 
    Однако после распада СССР и отказа от коммунистической идеологии в первой половине 1990-х гг. К. И. Абрамов кардинально поменял свои взгляды и оценки. «Следует особо подчеркнуть, – писал он в новом пособии по истории библиотечного дела, – что на протяжении многих десятилетий монографии, учебники и другие печатные издания отражали процесс развития библиотечного дела в духе сложившихся традиционных догм и стереотипов, насаждавшихся в советской исторической науке, и поэтому нуждаются в серьёзной коренной переработке и критическом переосмыслении» [12. Ч. 2, С. 6]. Своеобразной «вишенкой на торте» стала характеристика советского библиотечного дела 1920– 1930-х гг. как книжного и читательского геноцида, а также заявление о том, что господствовавшая в СССР социалистическая библиотечная теория нанесла огромный вред отечественному библиотековедению [Там же. С. 145]. Ряд учёных, близких к Абрамову, в частности М. Я. Дворкина и А. Е. Шапошников, положительно оценили данное пособие. Так, последний подчёркивал, что автор пособия развенчал легенды и мифы о демократическом характере и достижениях социалистического библиотековедения, что октябрьский переворот вполне справедливо признаётся им началом трагедии отечественного демократического библиотековедения, что национализация библиотек и книжных коллекций не что иное, как узаконенный грабёж [13]. Однако были и те, кто выступил с критикой К. И. Абрамова. 
    Мы полагаем, что любой историк вправе и даже обязан уточнять свои прежние взгляды и оценки, однако данную корректировку ему следует начинать с выявления причин своих собственных заблуждений или ошибочных суждений. Именно это отличает историю как науку от идеологии. Однако Константин Иванович проигнорировал это правило и не стал «опускаться» до анализа своих прежних взглядов и работ. 
В итоге это привело к расколу среди историков библиотечного дела и библиотековедов, к дискредитации научности истории библиотечного дела и тем самым спровоцировало теоретико-методологический кризис. Много лет спустя Ю. Н. Столяров заметил, что в истории библиотечного дела тогда поменялись полюса: то, что в советский период нашей действительности оценивалось положительно, стало интерпретироваться отрицательно, и наоборот [14. С. 14–15]. Однако самым негативным следствием данного кризиса, по нашему мнению, стали отказ от использования позитивного исторического опыта советского библиотечного строительства и переориентация на западные концепции и модели библиотечного дела.
    В этих условиях в особенно сложной ситуации оказались ученики Абрамова и, в частности, Михаил Николаевич. Выступить с критикой своего научного руководителя он, безусловно, не мог, однако заявил, что целью своего диссертационного исследования видит по возможности полное и достоверное воссоздание истории организации сети библиотек в России [15. С. 2], что говорило о его несогласии с существовавшим отношением к истории. Это достаточно мужественное заявление. По воспоминаниям коллег, защита кандидатской диссертации для Михаила Николаевича оказалась весьма непростой из-за разницы взглядов на историю между ним и его научным руководителем [1]. 
В итоге Глазков вышел на защиту кандидатской диссертации спустя три года после окончания аспирантуры – в октябре 1995 г. Несмотря на конфликт, впоследствии Михаил Николаевич по-доброму вспоминал Константина Ивановича, что свидетельствует о его высоких моральных и человеческих качествах. В дальнейшем Глазков старался придерживаться установки на научность и объективность в исследованиях по истории, опираясь на архивные материалы и документы.
    Следующее, на чём мы хотели бы заострить внимание, это обращение Михаила Николаевича к истории библиотечного дела как социального института, которую невозможно реконструировать вне государственной (партийно-государственной) библиотечной политики. Данной проблематике посвящено его докторское диссертационное исследование [16], а также последующая монография [17]. Без преувеличения, это первое в отечественном библиотековедении по-настоящему научное объективное исследование. Его автор одновременно признаёт и серьёзные успехи в библиотечной политике, связанные с созданием эффективной библиотечной системы в 1930-х гг., так и негативные, ошибочные и противоречивые решения в области библиотечного строительства, критикует чистку фондов библиотек и ряд других явлений. Однако признание имеющихся в те годы недостатков не помешало Михаилу Николаевичу отделить зёрна от плевел и прийти к главному выводу: «Подлинное значение осуществляемой в середине 1920-х – мае 1941 г. государственной библиотечной политики, выявилось в эпоху величайшей из войн <…> Только в контексте нашей Победы должно и методологически правильно осмысливать всю советскую предвоенную историю. Библиотеки, безусловно, внесли свой неизмеримый в цифрах существенный вклад в достижение исторической Победы 1945 г.» [Там же. С. 231]. Оценивая значение данного исследования, следует отметить, что полученные выводы и сделанные оценки создали условия для окончательного преодоления теоретико-методологического кризиса 1990-х – начала 2000 г. и возвращения истории отечественного библиотечного дела в лоно исторической науки.
    Во второй половине 2010-х гг. Михаил Николаевич приступил к разработке послевоенной и постсоветской истории библиотечного дела. Существовали расхожие представления о том, что кризис, развернувшийся в начале 1990-х гг. в отечественной библиотечной отрасли, был вызван распадом СССР, отказом от построения социализма и переходом от плановой к рыночной модели экономики. М. Н. Глазков увидел, что признаки данного кризиса проявились в середине 1980-х гг. Он подчёркивал, что уже в годы перестройки стали заметны основные тенденции постсоветской эпохи, которые в 1990-е гг. лишь усилились [18. С. 124]. Крайне нелицеприятна, но научно обоснована его оценка государственной библиотечной политики 1990-х гг. «Нельзя не признать неадекватность и деструктивность библиотечной политики, реализовавшейся в РФ в 1990-е годы. Данный период по своим разрушительным последствиям для библиотек вполне сопоставим с трагическими годами Великой Отечественной войны» [Там же. С. 128].
    Изучая данный период, Михаил Николаевич вполне обоснованно заострил внимание на одном из ключевых событий, повлиявших на всё последующее библиотечное строительство, а именно на принятии в 1984 г. «Положения о библиотечном деле в СССР» [19]. В целом он положительно оценил принятие «Положения…», отметив, что оно включало в себя все передовые для социалистической библиотечной сферы установления, которые, правда, не вполне соответствовали жизненным реалиям на тот момент. Особенно ему импонировало то обстоятельство, что «Положение…» в 28-й статье подтверждало государственный характер библиотечного дела в СССР, приоритетную государственную заботу о библиотеках и их обязательном плановом развитии. Он также отметил начало реализации данного документа и его доработку. Однако в марте 1985 г. к высшей власти в СССР пришли деятели антисоциалистического и антисоветского толка и актуальность дальнейшей доработки «Положения…», по его мнению, сошла на нет [Там же. С. 36–37].
    Более детальное знакомство с «Положением…» и его обсуждением в печати показывает, что документ имел как положительные, так и отрицательные стороны. Второе связано с усилением, образно говоря, книговедческого подхода, при котором библиотеки рассматриваются как посредники на пути книги от автора и издательства к читателю. 
Об этом свидетельствует акцент в первой статье «Положения…» на обеспечение наиболее полного и эффективного использования библиотекой своих фондов. В процессе обсуждения данного документа в профессиональном сообществе из всего многообразия задач, поставленных перед библиотеками в данной дефиниции, акцент был сделан именно на этом, что, по мнению библиотековедов, должно было открыть новые горизонты библиотечного дела [20]. Однако в чём именно заключалась эффективность использования фондов и какова действительная роль данного показателя в деятельности библиотек, в «Положении…» не раскрывалось. Косвенно об этом можно судить по другой публикации в газете «Советская культура», в которой чиновник Госкомиздата Латвийской ССР сетовал на присылку в республику книги «Сушка плодов и винограда с использованием аккумулированной солнечной энергии», при том, что виноград в Латвии не произрастает, да и с солнечной энергией есть проблемы [21]. Возможно, что директивное комплектование данной книгой и ей подобными республиканских библиотек можно назвать неэффективным, однако это частный случай. 
И то обстоятельство, что 17% литературы, находящейся в фондах библиотек на тот момент, были не востребованы читателями [22], вовсе не свидетельствует о неэффективности воспитательной и просветительской деятельности библиотек, поскольку оставшихся 83% книг при правильной организации библиотечного дела вполне бы для этого хватило. На мой взгляд, «опасность» данного документа заключалась 
в том, что в нём за библиотеками закреплялась роль посредника в пользовании книгами. Если до его принятия библиотеки должны были заниматься непосредственно воспитательной и просветительской деятельностью в ходе индивидуальной работы с читателями и руководством их чтением, то теперь им поручалось лишь обеспечивать данные виды деятельности, то есть, по сути, выступать посредниками. После передачи библиотек под начало Советов народных депутатов их финансовые и иные возможности резко ослабли, а Министерство культуры и партийные структуры потеряли к ним интерес. Безусловно, это была скорее беда, чем вина разработчиков «Положения…», которые не могли спрогнозировать развитие общественно-политического кризиса, приведшего к распаду страны, однако данный аргумент ничего не меняет. В любом случае именно тогда, пусть невольно, но были заданы тенденции к разгосударствлению библиотечного дела, к его нивелированию как социального института в области воспитания и просвещения, которые в полной мере проявились в 1990-х гг. Обращение 
Михаила Николаевича к изучению этого важного документа свидетельствует о его научной прозорливости. 
    Несмотря на достаточно грустную оценку событий 1990-х гг., Михаил Николаевич был преисполнен оптимизма. История, писал он 
в одной из последних по времени публикаций, учит нас оптимизму. Даже после самых страшных смутных времён наша страна возрождалась, начиная созидательное творчество. И мы с гордостью и уверенностью должны быть готовы к Созиданию [18. С. 128]. Слово «созидание» он написал с прописной буквы, поскольку именно оно в форме научного творчества было в его жизни ключевым.
    Спасибо Вам, Михаил Николаевич, за ваш вклад в развитие библиотековедения! Вечная память! 
