
Cite: Bereznyakov D. V., Kozlov S. V. Rediscovering classics: Robert Darnton’s communications circuit // Scientific and technical libraries. 2023. No. 11, pp. 121–140. https://doi.org/10.33186/1027-3689-2023-11-121-140

     
     
     …нет ничего менее известного, чем уже опубликованное.
     Умберто Эко [1. С. 18]
Введение
    Рефлексия над методологическими основаниями той или иной сферы науки не является рутинным процессом. Как правило, она выливается в научную полемику и выражается в кристаллизации конкурирующих точек зрения или научно-исследовательских повесток, претендующих на легитимное видение ключевых проблем и базовых категорий конкретной области исследований. В этом смысле научно-исследовательская повестка ориентирована как на формирование приоритетных проблем, так и теоретических рамок их осмысления, что находит своё выражение в выработке тезауруса и соответствующего ему дискурса, который манифестируется в конкретных исследовательских практиках и текстах.
    
Если обратиться к тому, как представители современного отечественного книговедения описывают сложившуюся в данной области науки ситуацию, то можно увидеть, что ключевым определением, фиксирующим это состояние, будет «кризис». В настоящее время можно говорить о формировании дискурса кризиса книговедения, продуктивность которого видится исследователям в обозначении существующих проблем, их анализе, обсуждении и поиске путей решения [2. С. 218].
    Внутри риторических рамок развернувшейся полемики и воспроизводится дискурс кризиса, представленный двумя основными лагерями, радикально отличающимися во взгляде на научный статус книговедения и книгу как феномен культуры.
    Представители первого лагеря рассматривают книгу как частный случай документа, а в качестве метатеории, которая призвана легитимировать и фундировать этот подход, выдвигают документологию как всеобщую теорию документа [3]. Статус этой науки понимается и моделируется её приверженцами аналогично наукам естественным и техническим, что позволяет говорить о наличии уже открытых ими «законов документологии» [4. С. 17–24].
    Представители второго лагеря понимают книгу как частный случай медиа, который должен рассматриваться в широком культурно-историческом контексте [5, 6]. В этой логике книговедение выступает дисциплиной, изучающей «основные особенности и закономерности функционирования текстов в социуме в их исторической динамике, взаимозависимость и взаимовлияние формы и содержания, роль текстов различной материальной природы в общественно-культурных трансформациях и медиатизации общества» [7. С. 118]. В связи с этим ситуация, характерная для позднесоветского и актуального российского книговедения, характеризуется как «бегство от культуры», когда «абсолютизация типологии и типологического метода в конечном итоге изымает книгу из культуры, а книговедение – из системы культурологического знания в самом широком его понимании, и превращает книговедческое знание в схоластическую науку ради науки» [8. С. 60–61].
    Несмотря на кратко описанные выше принципиальные отличия методологических установок в понимании статуса книговедения и сущности книги среди отечественных авторов, сами научные поиски всегда предполагают их соотнесение с опытом других исследователей, которые социализировались в иных профессиональных культурах и придерживались чётко заявленных методологических принципов, в соответствии с которыми реализовывали свои исследования. 
    Обращение к теоретическим аспектам книжной культуры Нового времени одного из классиков book studies Роберта Дарнтона может способствовать формированию новой повестки отечественного книговедения, его включению в международный научный контекст. 
В постсоветских историко-книжных исследованиях при том, что вклад 
Р. Дарнтона в изучение истории книги отмечается многими исследователями (например, в работе [9]), модель коммуникативного цикла 
до сих пор не нашла своего подробного освещения. Практически единственным её упоминанием является работа И. К. Стаф. Автор, связывая со статьёй Р. Дарнтона начало перелома в понимании исторических функций книги, вскользь сообщает, что «Дарнтон в общих чертах намечает модель возникновения и распространения книг в обществе» [10. С. 100]. Заметим, однако, что концепция Дарнтона посвящена не столько возникновению книг, сколько описанию полного цикла циркуляции книжных текстов в культуре.
1. Методологический контекст возникновения модели Дарнтона
    «Общая модель для анализа того, как книги появляются на свет и распространяются в обществе» [11. P. 67] была предложена историком европейской печатной книги Робертом Дарнтоном в 1982 г. в его эссе «Что такое история книги?». Модель коммуникативного цикла Р. Дарнтона, которую мы подробно охарактеризуем ниже, появилась в самом начале 1980-х гг. и вызвала широкий отклик и интенсивную критическую дискуссию в научном сообществе. Этот факт, в первую очередь, объясняется общим контекстом, который характеризовал трансформацию теоретико-методологических оснований социогуманитарного знания в тот период. Общий вектор этой трансформации можно обозначить термином «прагматический поворот», суть которого заключается в попытке уйти от детерминистских объяснений общества и культуры на основе обезличенных и объективных структур и институтов и вернуть человека как действующего субъекта социально-исторического процесса в качестве антропологической основы социальных наук. В рамках «прагматического поворота» понятие «практика» постепенно становится центральной категорией, объединяющей различные подходы в единое междисциплинарное пространство. В его границах происходит замена «представления о структурно-функциональной, культурной или экономической детерминированности деятельности людей более “гуманистической” картиной социальной реальности, подчёркивая активную роль коллективной человеческой деятельности 
в воспроизводстве и изменении социальной системы» [12. С. 11].
    Эпистемологический сдвиг в сторону теории практик предполагал смещение исследований с уровня макроструктур глобальной истории, предопределяющих динамику исторического процесса, на уровень прагматики социальных взаимодействий, которые всегда носят символически опосредованный характер. В этом смысле культура (в том числе и книжная) начинает рассматриваться в антропологической перспективе, предполагающей методологический акцент не на структурно-статистических параметрах и данных, а на смыслах, выраженных 
в символах, и используемых различными акторами в процессе социального взаимодействия. Как писал сам Р. Дарнтон, «объекты культуры создаёт не сам историк, но люди, которых он изучает. Смысл исходит от них, и его нужно вычитывать, а не подсчитывать» [13. С. 301].
    Предложенную Р. Дарнтоном модель коммуникативного цикла имеет смысл рассматривать именно в контексте трансформации принципов и установок гуманитарного познания, заданных «прагматическим поворотом», что хорошо прослеживается на примере творческой биографии самого учёного, которая формировалась в первую очередь под влиянием интерпретативной теории культуры Клиффорда Гирца и французской школы «Анналов».
    «Прагматический поворот» отсчитывается с начала 1970-х гг. 
[14. P. 126–166], когда были опубликованы ставшие впоследствии классическими «Набросок теории практик» Пьера Бурдьё (1972) и «Интерпретация культур» Клиффорда Гирца (1973). С последним 
Р. Дарнтона связывала многолетняя творческая и личная дружба.
    В 1968 г. Р. Дарнтон начинает преподавать в Принстонском университете, а в 1970 г. К. Гирц принимает приглашение возглавить работу новообразованной Школы социальных наук при Принстонском Институте перспективных исследований (Institute for Advanced Study, IAS). Их плодотворное сотрудничество воплотилось в том числе в организованном Р. Дарнтоном совместном историко-антропологическом семинаре в Принстонском университете, ставшем коммуникативной площадкой для обсуждения и апробации новых подходов в исследованиях культуры, а одним из результатов – знаменитая книга «Великое кошачье побоище» (1982).
    Отталкиваясь от веберовского проекта «понимающей» социологии, в котором акцент делается на анализе смысла социального действия, Гирц понимал феномен культуры в семиотической перспективе, что предполагает не эксперимент и поиск универсальных законов, 
а интерпретативную методологию и так называемое «насыщенное описание», позволяющие исследователю декодировать значения, которые вкладывают в социальные взаимодействия индивиды как творцы социальной реальности. Иными словами, задача исследователя культуры заключается в том, чтобы интерпретировать смысл человеческого действия исходя из его контекста [15. С. 9–42]. Такая методологическая установка превращает учёного из внешнего наблюдателя, моделирующего объекты в лаборатории и экспериментирующего, но не коммуницирующего с ними, в исследователя, погружённого в смысловую реальность, воспроизводящуюся в устойчивых социальных взаимодействиях наблюдаемыми индивидами, с которыми можно вступить 
в коммуникацию или попытаться декодировать исторические источники, которые эти коммуникации манифестируют. Как афористично подчёркивал сам К. Гирц, «антропологи не исследуют деревни... они занимаются исследованиями в деревнях».
    Воздействие «прагматического поворота» на историко-культурные исследования хорошо прослеживается на примере трансформации методологических установок французской школы «Анналов», в конструктивной полемике с которой во многом и сформировались взгляды Дарнтона на «ремесло историка» и книжную культуру.
    Для первого поколения «отцов-основателей» школы было характерно приоритетное внимание именно к социальным и темпоральным макроструктурам, что нашло своё классическое воплощение в концепции «времени большой длительности» («la longue durée») Ф. Броделя. Макроструктура погружена в это время и представляет собой «организацию, порядок, систему достаточно устойчивых отношений между социальной реальностью и массами... Это ансамбль, архитектура социальных явлений, но прежде всего она – историческая реальность, устойчивая и медленно изменяющаяся во времени» [16. С. 124]. 
В свою очередь «событийная история» («histoire événementielle») – «это история кратковременных, резких, пульсирующих колебаний. 
Сверхчуткая по определению, она настроена на то, чтобы регистрировать малейшие перемены» [17. С. 20–21]. В конечном счёте, ставший всемирно известным броделевский афоризм «событие – это пыль» очень чётко демонстрирует тот факт, что не люди как акторы, а структуры являются настоящими героями подлинно научного исторического нарратива. В свою очередь, критикуя историков, следующих макроисторической логике Броделя, Дарнтон отмечает, что «их история оказывается на таком абстрактном уровне, что напрочь упускает из виду реальных людей с их страстями и непредсказуемостью» [13. С. 343].
    В дальнейшем, с возникновением так называемой «новой истории» (Nouvelle histoire), как раз пришедшейся на период «прагматического поворота» и далее «культурной истории», происходит существенная методологическая переориентация в сторону антропологического понимания культуры [18]. Именно в контексте этих фундаментальных перемен и формируются ключевые принципы исследования книжной культуры, реализованные Р. Дарнтоном в своих работах.
    Важнейшая особенность дарнтоновского подхода к истории культуры заключается в том, что он уподобляет практику исторического исследования детективному расследованию, специально настаивая на том, что как в первом, так и во втором случае можно говорить об ориентации на эмпиризм и герменевтическую технику интерпретации. Метод, которым пользуется историк при расшифровке смыслов социального взаимодействия, сопоставим с теми процедурами реконструкции фактов и улик, которыми пользуется сыщик, расследуя преступления по оставшимся следам: «Исторические изыскания во многом напоминают детективное расследование… Далёкие от того, чтобы прочесть мысли подозреваемого или раскрыть преступление с помощью одной интуиции, детективы задействуют эмпирику и герменевтику» [19. С. 131–132]. В определённом смысле профессии антрополога, историка, детектива, а также и репортёра1 схожи в том принципиальном аспекте, что ориентированы на поиск не глобальной истины, а локальной, завязанной на распутывание цепочек взаимодействий, за которыми стоят смыслы, которые в них вкладывают индивиды. Очевидно, что в ходе такого взаимодействия формируются устойчивые сети коммуникаций, которые всегда носят медиаопосредованный характер, и если обратиться к представленной ниже модели коммуникативного цикла, то мы увидим в ней попытку зафиксировать эти цепи и ключевых акторов, которые их используют, совместно создавая и воспроизводя ту реальность, которую мы привычно называем миром книжной культуры.
2. Модель коммуникативного цикла: 
краткая характеристика и последующая трансформация
    Обратимся непосредственно к эссе «Что такое история книги?», 
в котором и представлена модель Дарнтона. Стремление к её выдвижению сам учёный объяснил тем состоянием, в котором на рубеже 1970-х – 1980-х гг. пребывали на Западе историко-книжные исследования. Он указывал, что исследователь, изучающий роль книг в человеческой истории, может легко запутаться в хитросплетении различных подходов, наук и методологий [11. P. 66–67].
    Выход из сложившейся ситуации учёный увидел в том, чтобы представить модель коммуникативного цикла, которая демонстрирует принципиальный механизм циркуляции текстов в обществе. 
Сам Р. Дарнтон называл свою модель «Communications Circuit», что может быть переведено на русский и как «коммуникативная цепь» 
[10. С. 100; 21. С. 338]), и как «коммуникативный цикл». Нам представляется, что последнее гораздо более точно отражает смысл концепции, поскольку речь идёт не о линейном, а о замкнутом и повторяющемся характере взаимоотношений агентов коммуникации. 
Сам Р. Дарнтон предостерегает от изолированного анализа отдельных сегментов коммуникационного цикла, свойственного историко-книжным исследованиям [11. P. 67]. Автор специально подчёркивает, что книга как средство коммуникации и объект воздействия больше, чем сумма её частей. Поэтому книжную коммуникацию необходимо исследовать как систему, а не как серию изолированных процессов.
    Исследователь выделяет шесть ключевых групп агентов книжной коммуникации в соответствии с осуществляемыми ими типами деятельности, сфокусировавшись на тех ролях, которые они играют в производстве печатной книги и продвижении её к читателю (см. рис.). 
    Универсальность своей модели Р. Дарнтон обосновывает тем, что «печатные книги обычно проходят примерно один и тот же жизненный цикл. Его можно было бы описать как канал связи, который проходит от автора к издателю (если книготорговец не берёт на себя эту роль), печатнику, перевозчику, книготорговцу и читателю. Читатель завершает цикл, потому что он влияет на автора как до, так и после написания произведения. Авторы сами являются читателями. <…> Таким образом, схема образует полный цикл. Сообщения передаются, преобразуются по пути, переходя от мысли к письму, к печатным символам и обратно к мысли» [Там же. P. 67]. Особо следует отметить и то обстоятельство, что читатель в модели Дарнтона не является пассивным потребителем текстов. Это сближает его подход с концепциями активных аудиторий, получивших широкое распространение в современной коммуникативистике [22. С. 350–365].
    Кроме самого набора групп акторов, важным в модели Дарнтона является указание на то, что в процессе книжной коммуникации на них оказывают воздействие различные социальные, политические и экономические факторы, к которым он относит интеллектуальное влияние и публичность, экономическую и социальную конъюнктуру, а также политические и юридические санкции. Впрочем, учёный оставляет все эти факторы без подробной характеристики. 
    Исследователь отмечает, что изучение истории книг привлекает учёных и практиков разных наук, так как является кроссдисциплинарным полем исследований, предполагающим выявление и анализ проблем, связанных с процессом коммуникации через печать [11. P. 66].

    В своём эссе Р. Дарнтон не характеризует сколько-нибудь подробно каждую из групп агентов, ограничившись перечислением авторов, уже внёсших вклад в их изучение. Кроме того, он ставит исследовательские задачи на перспективу. Вернувшись через четверть века к своему тексту в статье «Что такое история книги? Новый взгляд», он отметил, что «предлагая модель изучения истории книг двадцать четыре года назад, я не имел в виду указывать историкам книг, как они должны выполнять свою работу. Я надеялся, что эта модель может быть полезна в эвристическом плане, и никогда не думал о ней как о сопоставимой с моделями, предпочитаемыми экономистами…» [23. P. 495].
    Хотя в дальнейшем Р. Дарнтон практически не возвращался к теоретическим штудиям, его многочисленные эмпирические исследования печатной культуры разных периодов были выдержаны в рамках предложенной им модели. В качестве примера можно привести одну из его последних работ – опубликованную в 2018 г. на английском языке и вышедшую в русском переводе в 2022 г. книгу «Литературный Тур де Франс: Мир книг накануне Французской революции». Книга начинается словами: «Мир книг в предреволюционной Франции был бесконечно разнообразен и богат – богат прежде всего тем обилием непохожих друг на друга людей, которые его населяли» [24. С. 7]. Книжный мир Франции накануне революции показан Дарнтоном через взаимодействие между людьми, обеспечивавшими продвижение книжной продукции к массовому читателю.
    Повествование в книге строится вокруг путешествия торгового представителя Типографического общества Нёвшателя Жана-Франсуа Фаверже, которое он совершил в 1778 г. по Франции, посетив за пять месяцев десятки книжных лавок и встретившись с сотнями людей, вовлечённых в процесс книжной коммуникации. Автор, по его словам, возвращает к жизни самых разнообразных представителей книжного дела, репрезентирующих разные группы агентов, включённых им в его модель книжной коммуникации. «То, как каждое из [этих] действующих лиц исполняло свою роль, и то, как функционировала коммуникативная система, именуемая книжным рынком, – вот два главных предмета исследовательского внимания в этой книге» [Там же. С. 429].
    
«Литературный Тур де Франс…» иллюстрирует модель коммуникативного цикла и помогает проследить роль, которую играли книги в социальной коммуникации.
    Хотя сам Р. Дарнтон отмечал, что его модель «имеет в виду, прежде всего, издательское дело и книжную торговлю в период технологической стабильности, который длился с 1500 по 1800 г.» [23. P. 504], он предполагал, что она может быть изменена в соответствии с реалиями более поздних периодов: «С незначительными поправками она может быть применена ко всем периодам в истории печатной книги» [11. P. 67].
    Выдвижение Р. Дарнтоном модели коммуникативного цикла по сути явилось началом изучения книжной коммуникации. Многочисленные исследователи отмечали, что эта модель является очень полезной для изучения взаимодействия между различными агентами, участвующими в передаче текстов в обществе. В частности, П. Мюррей и 
К. Сквайрс отмечают, что модель коммуникативного цикла книги Роберта Дарнтона, показывавшая, как интеллектуальная собственность распространялась во Франции XVIII в., весьма точно отражала механизмы функционирования издательской индустрии до конца XX в. 
[25. P. 2]. Высоко оценивают вклад Р. Дартнона в book studies 
Дж. Пекоски и Х. Хилл, которые пишут, что хотя модель Дарнтона и основана на изучении книгоиздания Франции XVIII в., но она остаётся актуальной для истории книги и по сей день [26. P. 1–2].
    В дальнейшем историки книги неоднократно обращались к модели Дарнтона. В 1993 г. Т. Адамс и Н. Баркер предложили собственную модель, основанную на подходе Дарнтона, которая была сфокусирована на процессах публикации, а не на тех ролях, которые играют агенты книжной коммуникации на каждом этапе [27]. А. ван дер Веел, изучая интернет как средство передачи текста, использовал схему Дартнона 
в качестве концептуальной модели [28]. В 2013 г. П. Мюррей и 
К. Сквайрс [25], справедливо отмечая острую необходимость обновлений, которые предстоит внести в схему коммуникаций в цифровую эпоху, предложили серию моделей, используя в качестве отправной точки схему Дарнтона. Аналогичным образом трансформацию модели Дарнтона в современной коммуникативной среде рассмотрели 
Дж. Пекоски и Х. Хилл в 2015 г. [26] и М. Черест в 2020 г. [29].
    В настоящей работе мы не будем подробно характеризовать названные исследования. Более подробный их анализ планируем произвести в своих следующих статьях. Отметим, что введение в научный оборот как самой модели коммуникативного цикла Р. Дарнтона, так и вариантов её адаптации к этапу перехода от печатной к экранной культуре, предложенных различными авторами, способно повысить эвристический потенциал отечественного книговедения. 
Заключение
    Модель коммуникативного цикла Р. Дантона может быть рассмотрена в широкой методологической перспективе не как жёсткая схема, которая внеположена историко-культурному и медиатехнологическому контексту истории и предписывает заранее сконструированные алгоритмы анализа, а скорее как исследовательская оптика, позволяющая рассматривать книжную культуру как коммуникативную целостность с тремя характерными ключевыми измерениями, принципиально значимыми для современного книговедения.
    Во-первых, мир книжной культуры – это не мир текстов, воплощённый в материальных артефактах и документах, зафиксированных на библиотечных полках согласно алфавитному и тематическому коду в формате книжных единиц информации. Напротив, мир книжной культуры – это коммуникативное пространство, в нём книга выступает как медиум, который используется в структурированных социальных коммуникациях. Этот взгляд, в свою очередь, предполагает принципиальную открытость книговедческих штудий, их включённость в общую логику развития социально-гуманитарного знания и возможность использования различных методологических парадигм, в рамках которых медиаопосредованный человеческий опыт рассматривается в различных теоретических оптиках.
    Во-вторых, коммуникативный цикл, который структурирует пространство книжной культуры, фиксируется не на анализе обезличенных структур, а на коммуникациях акторов, имеющих различные ролевые статусы, контекстуальные интересы и социальные представления. Причём коммуникативные цепочки следует рассматривать не в традиционной логике трансмиссионной модели коммуникации от адресанта (источника) создания медиаконтента к его адресату (потребителю), когда последнему приписывается статус объекта воздействия (убеждения, манипулирования, пропаганды), а в логике интеракционной модели. Эта модель в качестве своего главного принципа «выдвигает взаимодействие, помещённое в социально-культурные условия ситуации. Не языковые структуры кода, а коммуникативно обусловленная социальная практика объясняет природу (транс)формации смыслов в общении» [30. С. 38]. Соответственно акторами в модели Р. Дарнтона выступают все участники цикла. Это, в том числе, означает, что аудитории (потребители, читатели) являются не объектами индоктринации, а субъектами коммуникации.
    Наконец, в-третьих, дарнтоновская модель коммуникативного цикла принципиально исходит из того факта, что книжная культура не является закрытой системой, а, напротив, погружена во внешний контекст и испытывает в его интерпретации значимое воздействие таких факторов, как интеллектуальное влияние и публичность, социально-экономическая конъюнктура, политические и юридические санкции. Иными словами, мир книжной культуры может и должен рассматриваться в перспективе тех наук и характерных для них подходов, которые предметно исследуют соответствующие сферы социальной реальности. Мир книги и книжной культуры принципиально открыт для взгляда профессионального экономиста, социолога, политолога, демографа, исследователя в области технологий и т. д.
    В конечном счёте давно ставшая для зарубежных историко-книжных исследований классической, а потому и критикуемая модель Дарнтона ждёт своего «переоткрытия» в отечественном книговедении. Её использование позволит объединить в едином методологическом видении разные элементы книжной культуры. 
