
Cite: Stolyarov Y. N. The fundamentals of the book studies (The review of the book “Neurobibliology: The first effort of the cognitive study” by V. P. Leonov) // Scientific and technical libraries. 2023. No. 9. P. 82–91. https://doi.org/10.33186/
1027-3689-2023-9-82-91

    
    Несмотря на эпизодические всплески глубокой теоретической мысли, книговедение возникло и развивается как отчётливо эмпирическая наука. Валерий Павлович Леонов предпринял очередную успешную попытку поставить его на высокий абстрактный уровень, включив в область современной нейропсихологии. В недавно изданной книге «Нейрокниговедение: опыт когнитивного исследования» (2023) [1] развиваются идеи, давно занимающие автора и высказанные им в предыдущих публикациях. Общий ход мысли автора прослеживается в самой структуре книги, состоящей из семи глав: «Книга как врождённая программа человека», «Книговедение в поисках смыслов: книга как внешний когнитом?», «Книга и музыка как внешний когнитом и вид познания», «О нейробиологии чтения и “книге мозга”», «Нейрофилософия и нейрокниговедение: проблемы на стыке наук», «О междисциплинарности книговедения: от Библиологоса к Нейрокниговедению», «Нейрокниговедение как междисциплинарное научное направление изучения книги и когнитивных процессов». Новый труд В. П. Леонова имеет методологическое значение, поскольку посвящён исследованию сущности книги. Проверим же на прочность основные постулаты автора. 
    Книга, по утверждению В. П. Леонова, «устроена по аналогии с мозгом, то есть это гиперсеть» [1. С. 7]. Принимаем это умозаключение как вполне корректное. Но следующее утверждение – «современный человек появился на свет уже с речью» [Там же. С. 9] несколько напрягает: все известные дети-маугли изначально речью не владели.
    Происхождение книги В. П. Леонов связывает с происхождением речи. Однако признаем, что речь вторична, она является средством выражения мысли. Сначала должна возникнуть неосязаемая мысль, лишь потом появляется необходимость довести её до окружающих – путём жестов, мимики, позы (первая сигнальная система) или слова (вторая сигнальная система). Речь возникла в процессе эволюции человека как биологического вида, утверждает В. П. Леонов. Этот тезис тоже согласуется с данными науки. Но тогда возникает вопрос: на каком основании книгу (точнее, сначала речь) можно считать космическим субъектом, то есть чем-то привнесённым в сознание человека извне? И если «книга – врождённая программа человека», то это утверждение расходится с теорией эволюционного происхождения речи, а также с практикой: как уже отмечено, дети-маугли в результате отсутствия общения с себе подобными, воспитания, любви и других форм человеческого взаимодействия вместо речи обладают звукоподражанием. Чем младше возраст, в котором ребёнок оказался в изоляции от человеческого сообщества, тем труднее развить в нём человеческий интеллект, эмоции и привить нормы поведения. Никакой космической программы во всех известных такого рода случаях не обнаруживается. Зато с эволюционной концепцией возникновения речи синдром Маугли коррелируется отлично.
    Следующий вопрос, которым задаётся В. П. Леонов, относится к появлению письменности как записи устной речи. Автору такое появление представляется загадочным, поскольку «текст являет слово, а не конкретный мир, который он отражает. Говоря иначе, он обращён не к видимому, а к слышимому. Написанное закрепляет звук, а не форму» [1. С. 10]. В документологии эта загадка разгадана: звук представляет собой знак, то есть «материальный предмет (явление, действие, событие), который выступает в процессе коммуникации как представитель другого предмета, свойства или отношения и используется для передачи, переработки и хранения информации» [2]. Иными словами, звук (речи) выступает представителем мысли. Пользоваться этим знаком для продолжительного сохранения изначального смысла невозможно, поэтому пришлось найти ему более подходящий эквивалент. Им стала буква, то есть преобразованный знак звука. Преобразованный знак иначе именуют кодом. Изобретение буквенного кода в определённый момент эволюционного развития цивилизации – естественное и закономерное явление, позволяющее обойтись без потусторонней помощи и разъясняющее то, что кажется загадочным. 
    С идеей о том, что возникновение книги как врождённой программы человека предусмотрено природой, можно согласиться в том смысле, что в геноме человека заложена способность пользоваться кодом (буквенным или иным; сейчас их количество измеряется сотнями, а в будущем ещё увеличится). 
    «Процесс постижения смысла книги по внешним проявлениям В. П. Леонов подкрепляет ссылкой на Н. А. Рубакина (1862–1946) и В. П. Зинченко (1931–2014). Построения В. П. Зинченко действительно во многом смыкаются с теорией Н. А. Рубакина. убакина, хотя, как представляется, до своих выводов Зинченко дошёл самостоятельно. Иное дело, что Рубакин полагал, будто текст книги всего лишь эмоционально возбуждает имеющиеся в памяти субъекта представления, и только в этом смысле может рассматриваться как знание вненаучное, или живое. На этом основании Рубакин отрицал наличие у книги объективного содержания, но это – отдельная тема, В. П. Леонов исследует вопрос иной. 
    Свойство книги как врождённой программы человека и книги как отчуждённой от человека сущности должно исследоваться, по убеждению В. П. Леонова, психологией. Но она, по его словам, к этому пока не готова, и автор уверен, что в таком случае следует призвать на помощь искусство – прежде всего поэзию и музыку. Делает он это, как всегда, весьма убедительно.
    
Далее подробно развивается концепция книги как внешнего когнитома (по академику К. В. Анохину (род. 1957), элемента совокупности – биомедицинских, технологических и экзистенциальных – познавательных способностей мозга), что приводит к идее изучения книговедения в соединении средств нейронаук и гуманитарного знания. Это обусловлено тем, что «мозг не только обрабатывает информацию, он же её и создаёт. Книга как внешний когнитом – один из результатов такого создания» [1. С. 19]. В таком случае, по В. П. Леонову, методологической основой книговедения и библиографоведения (библиотековедение почему-то опущено) должна стать теория когнитивных систем. Что же, сказано убедительно. К массиву книг, частным случаем которого является библиотечный фонд, вполне приложимы понятия гиперсетевой теории мозга. Дальше автор возвращается к тому, что книга в каждом из нас уже есть, и автору остаётся «её лишь перевести в процессе чтения» [Там же. С. 21]. Как это сделать, неизвестно, однако вновь возникает аллюзия c библиопсихологией Н. А. Рубакина – с той разницей, что Рубакин более убедителен: снятие противоречий между «внешним когнитомом и субъективным опытом читателя» он возлагал на библиотекаря. Действительно, автор-то лишён возможности выйти на читателя и повлиять на него. 
    Одних только нейронаук для изучения феномена книги, по убеждению В. П. Леонова, недостаточно, их надо подкрепить знанием философии, социологии, лингвистики, цифровых методов гуманитарных наук. Какие конкретно знания имеются в виду, автор оставляет за скобками, он ограничивается предложением создать в структуре Российской академии наук соответствующий междисциплинарный аналитический центр. Правда, в главе «Нейрофилософия и нейрокниговедение: проблемы на стыке наук» подсказка даётся: проблема заключается в том, чтобы понять и объяснить, как сознание связано с мозгом. При этом область сознания определяется автором как «своего рода метасфера по отношению к другим возможным сферам научного рассмотрения (философии, социологии, педагогики, книговедения, библиографии)» [Там же. С. 42]. С точки зрения автора, в исследование сознания большой вклад могут внести книговеды, поскольку при чтении в сознании происходит перегруппировка нейронных сетей. Предложен и термин для этого нового научного направления: «книговедение нейронаук». В главе «О нейробиологии чтения и “книге мозга”» со ссылкой преимущественно на современные зарубежные исследования обращено внимание на возможность понять содержание происходящих в мозгу процессов по физическим показаниям. В конечном счёте возникает потребность в создании междисциплинарной науки когнитологии, соединяющей в аспекте познания психологию, компьютерную науку, лингвистику, антропологию, нейронауку, философию, педагогику, книговедение и библиографию [1. С. 45]. В этот ряд «просятся» также гносеология, эпистемология, не говоря о документологии, которую В. П. Леонов почему-то во внимание не принимает. Демонстрируя осведомлённость о существовании концепции Библиологоса («разума мира книг»), автор ограничивается самым кратким изложением её существа, даже не высказывая отношения к ней и не связывая со своей генеральной идеей, после чего вновь возвращается к междисциплинарности, обходящейся без идеи Библиологоса и Библиосферы. 
    Отвлёкшись от оценки сомнительного тезиса, что разум – надстройка над мозгом как физической материей [Там же. С. 57], сосредоточусь на особенно дорогой для В. П. Леонова мысли: если когнитом представляет собой материю сознания, или внутренний когнитом, то книга – это когнитом внешний. Такая трактовка когнитома совпадает с концепцией трёх миров К. Поппера (1902–1994), один из которых – мир знаний, отвлечённых от носителя знания. Ссылка на эту концепцию существенно усилила бы позицию В. П. Леонова, тем более что, судя по другим его публикациям, труды этого выдающегося философа и социолога Валерию Павловичу хорошо известны и высоко им оцениваются. В документологии они рассматриваются как базисная методологическая основа, предшествующая взглядам классика этой науки П. Отле (1868–1944) [3]. 
    В документологии дан ответ на основной вопрос, сформулированный В. П. Леоновым в самом конце книги [1. С. 63]: «Где кончается буквенный код и начинается собственно информация?» Вопрос этот некорректен в самой постановке: Книга как частный случай Документа в общем случае представляет собой единство идеальной информации и её материального (не только кодового) воплощения. Документология дозрела до понимания того, что информация составляет сущность документа, но сущность эта проявляется, среди прочего, в виде знаков. Напомню, что преобразованный знак (так сказать, «знак знака») есть код. Поставленный автором сакраментальный вопрос документология формулирует несколько иначе и тем снимает его: «Где кончается буквенный код, там кончается и передаваемая им информация». Или иначе: «Собственно информация начинается там же, где начинается буквенный код, призванный визуализировать, материализовать неосязаемую, невесомую, невидимую, вообще иначе никак не воспринимаемую информацию». 
    Пожеланием углубиться в фундаментальные основы документологии – явно близкой к книговедению дисциплины, тем более что В. П. Леонов признаёт междисциплинарность книговедения, – и хотелось бы закончить эту статью. 
    P. S. Валерию Павловичу Леонову как библиографу экстра-класса удалось разыскать действительный источник, в котором опубликована блестящая мысль Л. Н. Толстого о том, что суть книги вечна и состоит она в увековечении мысли посредством видимых знаков. В каких бы то ни было других ограничениях в понимании книги Л. Н. Толстой необходимости не видит.
    Более того, В. П. Леонов полностью приводит факсимиле статьи «Книги» и тем делает бесценный подарок всем книговедам и книголюбам. За это Валерию Павловичу отдельное спасибо!
